Свобода для фантазий

 Как прекрасно было все это! Но, увы, было и грустно и жутко немного. Все было хорошо, успокоительно, лампадка в весеннем чуть зеленеющем сумраке горела так нежно, миротворно. А все-таки было во всем этом и что-то церковное, божественное и потому опять соединенное с чувством смерти, печали. И не раз видел я, с каким горестным восторгом молилась в этот угол мать, оставшись одна в зале и опустившись на колени перед лампадкой, крестом и иконами...

 О чем скорбела она? И о чем вообще всю жизнь, даже и тогда, когда, казалось, не было на то никакой причины, горевала она, часами молилась по ночам, плакала порой в самые прекрасные летние дни, сидя у окна и глядя в поле? О том, что душа ее полна любви ко всему и ко всем и особенно к нам, ее близким, родным и кровным, и о том, что все проходит и пройдет навсегда и без возврата, что в мире есть разлука, болезни, горести, несбыточные мечты, неосуществимые надежды, невыразимые или невыраженные чувства - и смерть...

Иван Бунин
"Жизнь Арсеньева"

Мне иногда кажется, что я утонула в океане.

А по пескам моего тела следует караван улиток -
от шеи к ногам.
Для них необозримы и бесконечны мои горизонты.
Я ставлю ребро ладони на грудь и преграждаю им дорогу.
Мне любопытно, что они будут делать дальше.
Они замирают. Медленно пятясь назад, поднимаются в гору.
Я открываю рот - и одна за одной они падают в тёмную бездну.

Я, в общем-то, знаю, зачем утонула.
Кто-то же должен удерживать маленьких улиток от падения.

Но я этого не делаю.

Поскорее проснуться, выдохнуть, замолчать, увязаться за тобою рыбьим хвостиком - в моря, в моря!..
___________________________________________

Ты видел, как из почек появляются первые листья?
Улыбаешься.
Смеёшься.
О, как я люблю твои живительные глаза! Они поят меня живой водой.
Я заглядываю в бездонный колодец, наполненный твоим молчанием. Мы черпаем оттуда полные вёдра с чистейшей водой. О, мы привыкли черпать из этого источника. Не оттого ли глаза твои - живая вода?
А что тебе больше нравится - запрокидывать голову и смотреть в бездонное звёздное небо, или взлетать над полями и обнимать руками горизонты?!..
А мне нравится, когда за окном капель.
Когда всё тает и течёт, течёт и тает... Я так люблю ручьи - они способны напоить меня, как и твои глаза.
Но у нас больше нет никакой капели.
Я совсем не вижу здесь снега. Может быть, только эти чёрные зимние камни.
Ничто не течёт и не тает, из почек не появляются листья, и тонкие сухие ветви протыкают небо - если запрокинуть голову, можно увидеть зарешеченные звёзды. 
Улыбаешься.
Смеёшься.
Наш источник пересох. Слова наполнили доверху наш колодец. Наступила засуха. Такая, что потрескалась на дне земля.
Я смотрю в твои глаза - и мне становится страшно.
Нет больше живой воды.

И только рыбий хвостик лежит на дне - застрял в трещине.

  Я вижу Маленького человека в больших ботинках.
 
  Маленький человек, он не справляется с управлением. Он не справляется с собственным шагом - из-за его больших ботинок он сделался слишком неловким.

  Он уже забыл, куда бежит и зачем. Но он не может остановить своего стремительного шагобега. Он не какой-нибудь там размазня или слабак. Неет, он уже не остановится. Он несется по выгнутым улицам четвергов, пятниц, суббот и воскресений; он несется, следуя своему плану. Но он уже не помнит, что придумал его сам. Его ведет нелепая страсть - страсть бежать по выгнутым улицам - все вперед и вперед, все быстрей и быстрей. Он думает, что большие ботинки - это как раз то, что ему нужно. 

  Я смотрю по сторонам и вижу стратегии этой страсти на всех гнутых изгибах человеческих лиц.

 Я теряюсь в центре города и не понимаю, где я.

 Я не отвечаю на звонки друзей. То есть, я вижу, что мне звонят, но не могу понять, кто это и что меня связывает с этим человеком.

 Я сижу в очереди к врачу, и, посидев некоторое время, спокойно встаю и ухожу с чувством выполненного долга, и только на улице, пройдя половину пути до метро, я понимаю, что к врачу я так и не заходила.

 Я выхожу из книжного магазина к припаркованной машине - и не могу её найти. Потому что у меня вообще нет машины.

 Я цитирую книжки, которых я не читала и говорю о людях, которых я никогда не видела. Но в тот самый момент я абсолютно уверена в том, что читала эти книжки и говорила с этими людьми.

 У меня появился новый знакомый. Сам по себе этот факт, естественно, не вызывает удивления или опасений. Но он, этот факт, в данном случае, по-моему, прямо указывает на то, что что-то не так.

 Это случилось, когда мы были в театре. Я наблюдала, как он складывает пальцы - он соединяет ладони и каждый ноготь подводит один к другому, как будто пытаясь таким образом вложить все ногти одной руки в ногти другой.

  Когда я на следующий день взахлёб стала рассказывать брату про этот спектакль, который мы только что посмотрели с одним моим новым знакомым (ну, ты его всё равно не знаешь, потом как-нибудь вас познакомлю), он смотрел на меня очень странно и вдруг сказал почти испуганно (хотя я могу преувеличивать тут), но скрывая свой испуг за какой-то беспомощной улыбкой: Аня, мы же с тобой его смотрели в прошлом году, ты очень хотела пойти ещё раз, но его очень быстро закрыли, и мы не смогли больше на него попасть, и ты очень тогда расстраивалась.  

  Я знаю, что я была в том театре, на том спектакле, в тот день. 

 Его ведь могли и возобновить. В принципе.

 Единственное, что мне действительно кажется каким-то... по-настоящему нелепым в себе - это моя дурацкая привычка особым образом соединять ногти, которой я больше ни у кого не видела. 

 Прекрасные спектакли режиссёрско-актёрского курса Женовача в ГИТИСе (и не только они, но и все, что я посмотрела до сих пор на сцене 39-й аудитории).

 Ходила туда три вечера подряд, и до сих пор во мне живут те образы, те фразы, те (эти, уже родные!) лица прекрасных, совсем ещё молодых актёров, те мизансцены и декорации.

 В среду играли "Бесов" Достоевского (композиция по роману). Я сидела даже не в первом ряду, а почти на самой сцене, и видела, как движутся у актёров зрачки, когда они обращаются к собеседнику, и как к середине спектакля на лице главного героя выступил пот.

 Среди них есть один такой актёр... мне кажется, очень необычный, и роли у него тоже необычные, непростые. Так вот, я смотрела на него и всё думала о том, как ему пришло в голову стать актёром... думала о его пути к профессии, к осознанию себя в профессии... о его семье... о том, чем он занимается обычно дома... И я не могла ничего придумать, потому что он, казалось, настолько вжился в свою роль, что как будто и не было у него никакой другой жизни, кроме как в эти минуты, на этой сцене, когда он вдруг оборачивался и высвечивал нашу дышащую темноту вспышками своих полыхающих глаз... И я знала тогда, в те минуты, смысл жизни - не его именно жизни, а смысл жизни человеческой. Своей.  

Затонувшая было в аквариуме, я выбираю глубину одного моря и погружаюсь в неё с головой. 

 На днях мы сидели в Доме Кино, и мой бывший однокурсник по Школе Кино предложил выпить за "несовершенства мира". Я тут же запротестовала, сказала, что не хочу я пить за несовершенства. А он ответил мне не новой мыслью - что именно "благодаря" ним существует столько прекрасных фильмов, книг и вообще произведений искусства. Благодаря тому, что (или из-за того, что?) всегда на Земле живет какая-то горстка идеалистов, которых не устраивает существующий миропорядок.

 И прекрасные книги и фильмы все множатся. Они размножаются с невиданной скоростью - благодаря чудовищному мирскому несовершенству.

 И как бы мне хотелось все то время, что я трачу на просмотр этих прекрасных фильмов и чтение действительно прекрасных книг (я уж не говорю обо всем прочем), на то, что сама пытаюсь принимать участие в этом размножении - как бы мне хотелось все это время посвящать созданию детских улыбок, занятиям любовью, дружеским объятиям, заразительному смеху, взглядам в глаза любимых людей, прикосновениям к морю, прикосновениям рук... Но так не бывает. Для всего этого не существует отдельного времени. Это длится ровно мгновенье. Счастье. Все остальное время - всё время - строчка преследует мою руку с маниакальным упорством.

Прекрасный Ким Ки Дук, ты тоже меряешь этот мир вздохами...

Как и я, живущая в аквариуме.

  Я проснулась в поезде. За окном была зима, и это было совершенно очевидно. С нарастающим беспокойством я огляделась по сторонам. В тусклом болезненно жёлтом свете разглядела оплывшие, грузные, бесформенные фигуры сидящих. Словно огромные мешки, они были разбросаны тут и там, сверху и снизу, сбоку, впереди и сзади. Все они во что-то зябко кутались и крупно ёжились. Я не сразу это поняла, но все они, как один, хмуро глядели исподлобья куда-то в одну сторону. В сторону меня. «Куда мы едем?» - тревожно поинтересовалась я у соседа слева, который - единственный - не смотрел на меня и сидел, откинув голову назад так сильно, что я видела одну только огромную бурую его шею. Услышав мой вопрос, он зашевелил своей шеей и стал медленно и долго поднимать голову – так, как будто она была привинчена к его шее шарниром. Когда он, наконец, поднял ее всю и взглянул на меня одним своим затекшим, синим со всех сторон и внутри тоже глазом - я забыла свой вопрос. Зато откуда-то сверху мне неожиданно заявили: «В Сибирь и едем». Я постаралась незаметно подняться со своей плацкартной койки и, споткнувшись два раза о чьи-то разостланные по всему полу ноги в огромных шерстяных носках, под перекрёстными взглядами всего вагона, ниточкой скользнула в тамбур. Здесь облокотилась на поручень у окна и машинально заскребла ногтем по витиеватым узорам заледеневшего стекла. Заледеневшего стекла…

 Ты приходишь в мои сны. Да нет, это я прихожу в свои сны - словно гость - а ты уже присутствуешь там, всегда, всегда, ты уже есть внутри. Ты улыбаешься мне. Я придумываю тебе характерную позу. (Вспоминаю? Или все же придумываю?) Я вспоминаю то, что ты рассказывал мне о себе. Эти воспоминания висят прямо в воздухе, похожие на огромные куски марлевой ткани. Я тянусь к ней руками, она впускает меня внутрь себя и обволакивает, и затягивает, и не отпускает... Я оказываюсь в коконе своих воспоминаний. Они заслоняют от меня тебя - и я больше не вижу, как ты улыбаешься мне, я даже не могу уже придумать то, как ты сидишь; как ты смотришь на меня (немного исподлобья, невыносимо лукаво: я не могу отвести взгляд, не могу отвести взгляд, не могу...). Но я уже не могу тебя видеть. Я пытаюсь разорвать руками кокон, но за одним слоем марли оказывается другой, а там еще и еще, и еще... Я в отчаянии рву, рву, рву руками марлю, слой за слоем, слой за слоем, слой за слоем... Я больше не вижу тебя, вокруг одна только бесконечная молочного цвета больничная ткань. А за ней - я знаю, за ней ты улыбаешься мне. И это знать невыносимо - знать, и не видеть, и знать. И я рву чёртову ткань, но она нескончаема, и я просыпаюсь от безвыходности, я просыпаюсь, выпутываясь из-под одеяла, отбрасывая его от себя, отбрасывая, отбрасывая, отбрасывая!.. Я просыпаюсь в надежде увидеть твою улыбку здесь - и с ужасом понимаю, что твоя улыбка - это и есть мое воспоминание.    

 Прекрасный спектакль Захудалый род в театре Сергея Женовача.

 Прекрасные актеры, прекрасная постановка, композиция, мизансцены и разработка.

 Минимализм и образность.

 При выходе из зала ловлю себя на мысли, что говорю актерам спасибо за тот воздух, которым мы вместе дышали в одном пространстве почти четыре часа. Ощущение свершившегося на моих глазах таинства. В каком еще театре на сцене, не спеша, разворачивается именно ТАИНСТВО?

 Да, это не такой театр, который ПОТРЯСАЕТ. Не такой, который пытается говорить от лица современника на языке современности. Не такой, в котором осуществляются поиски "новой искренности" (как будто искренность может быть новой или старой). Не такой, который ставит своей главной задачей эксперимент с формой. Не такой, в котором важнее режиссерские изыски, чем актерская ИГРА.

 Это - другой театр.

 Это такой театр, который рождает внутри МЫСЛЬ. Такой, где в каждом актере я успеваю разглядеть личность и индивидуальность; разработанный характер и образ. Такой, где режиссер виден за всем, и где актеры существуют самодостаточно; где актеры прекрасно ГОВОРЯТ. Такой, в котором книжные персонажи оживают, обретают плоть и человеческие черты; и девятнадцатый век становится для меня днем вчера, недавним прошлым, и я чувствую свою глубокую причастность не только к настоящему моменту - я чувствую свою ИСТОРИЮ; и эти люди на сцене, и эти люди рядом со мной в партере становятся мне близкими и родными.

 Во время, когда стало почти что модным быть циничным, не показывать своих истинных чувств, быть скептиком, переворачивать навзничь ценности и идеалы "прошлого", взамен в качестве новой негласной и единственной ценности предлагая иронию как универсальный ответ на все вопросы бытия, в этом театре никого не смущает быть "просто" серьезным и говорить о вечных ценностях от самой души.

Мы остались наедине в этом странном кафе-вокзале.
На стуле в углу за книжкой уснул охранник.
Мы сидим далеко друг от друга в кожаных креслах.
Ты смотришь в бокал и плетёшь мне что-то про Питер.

Ха! - Это ты, "потёртый", "видавший виды", моряк -
портовые шлюхи, ты - виски и колотый лёд - пять бокалов, ты,
сбежавший из города, от семьи, от жены (почти что),
от всякой "правильной" жизни - сбежавший к своей "свободе"
(то есть - опять же - виски и колотый лёд?), ты -
"только не думай в меня влюбляться!" и
"о, я такой паскудник!" -

Ты путаешь фразы и говоришь мне о своей любви к Питеру.

Я слушаю тебя, слушаю, и ты не знаешь еще, а я уже это знаю:
мы поцелуемся ровно через двадцать шесть слов
твоего самопровозглашённого одиночества,
и это произойдёт с нами стоя,
и будет довольно жеманно с обеих сторон,
но красиво.
Я хочу это сделать вон там, у того окна во всю стену.
Оттуда вид очень похож на Питерский.

Сначала твоя рука окажется на моей шее.

Я, в свою очередь, притворюсь
беспечной тесёмкой (handmade in...)
и проскользну, извиваясь,
вся между твоих ладоней.

Охранник в углу, наконец,
прекратит притворяться спящим.
Не сможет сдержаться, закашляет, зайдётся.
(Выронит книжку?)

Гирлянды синих фонариков
станут тихо позвякивать,
ударяясь об окна.

Ты больше не сможешь выпустить меня из-под рук,
захватишь как можно крепче.

В зале выключат свет, включат
дурацкий "волшебный" фонарик.

Мы захотим танцевать, но вокруг,
видишь, столько столов и стульев...

Если в этот момент желание станет настолько сильным,
мы отсюда уйдём.

Наконец-то.

Вот видишь, о чём я знаю,
пока ты веришь в свою серьёзность,
путаешь мысли и фразы,
дрожишь мелко колотым льдом в своём пятом бокале с виски.

Ну, хватит маяться дурью. Мальчишка.
Ты не умеешь быть пьяным.
А я не умею тушить пожаров.

Пошли целоваться к окошку!

черный
как снег
июль
выкатился
под мои ноги
и улегся
на землю
квадратом.

я ему кричу:
- ты, синий!
подвинься!
но - какое там...
куда там!..

лежит, нежный,
к ногам ластится,
в руки льнет,
льстит,
лунный,
застенчивый, весь уже красный...
распятый.

а я его перечеркиваю
крест-накрест:
у меня январь!
как снег -
любимый
и ватный.

длинный свободный пунктир полетов наедине
мне кажется я могла бы летать
мне кажется
мне кажется
мне кажется море это все
что у меня есть
без тебя
тонкое
как бритва
острое
царапает щиколотки
бежит за мной
мне бы так хотелось
жить именно с ним
"невозможная возможность"
закрываю глаза
до предела в тебя
захлебнувшись
выныриваю
а вокруг 
мокрый песок
мокрый песок
мокрый песок
море
и мне не описать словами
как я хочу раствориться

Ты, как последний из нищих,
Ладони свои подставлял
Под скупо оброненный мною
Лица идеальный овал.

4. 02. 04

На моих глазах убили дерево.
Не поверила.
Подошла к нему,
А оно еще дышит.
"Извините, - говорит, - что я
В таком виде..."
И погибло.

Материя неба
кроится из
моего кармана
моего сарафана.
Облака - сладкая патока,
прилипший ко дну леденец -
это протест
невесомости
против
материи неба.

Слов вывески
замрут в молчании.
Не докричались мы.
Не довенчали нас.

Стеклянный куб
меня
полон любви одной.
Смотри, стекло во рту.
И на глазах стекло.

(весна 2002 - весна 2004)

Падение.

Забытая высоким небом,
Заснув в дарованный полет
И тешась лишь надеждой - снегом -
Упала в самый низ с высот,

Разрушенная силой мира,
Сглотнув покорно грязи сброд.
Сомкнулся плотно плен рутины,
Не дав востребовать свобод.

Разметанные, ныли мысли.
Пустив всю нравственность в расход
И потеряв все нити смысла,
Ушла былых безумств в обход.

Растеряна ее беспечность,
Забыт прекрасный жизни сон.
На мелочь сменянная личность
Разложена. Остался клон.

____________________________________________________

(весна 2007)

Опуститься в ладони вселенной, забыв про себя -
И, тем самым, впервые узнать настоящее "я".
Ощутить, как пульсирует солнечный жизни поток,
И себя обнаружить внутри, обжигающий сделав глоток.

Так, мой маленький, тесный и старый, привычный мирок
из прошедших событий, из мыслей, желаний и слов
в одночасье рассыпался на миллиард осторожных частиц,
разлетаясь по ветру, как стая встревоженных птиц.

И внезапно очнувшись, сознание вышло из сна,
разливая вокруг безмятежность и свежесть утра.
И отныне в божественном, истинном мире сама
я не праздный, тоскующий гость - я весна.